Более 100 работ, вошедших в ретроспективный показ творчества Херста, созданных в период с начала 90-х годов до наших дней и представляющих разнообразные виды и жанры изобразительного искусства — скульптуру, живопись, эстампы и другие, — вызывают слишком эмоциональную бурную реакцию. "Гадость", "извращение", "патология", "издевательство над высокими чувствами зрителя" и тому подобные отзывы передаются от одного другому. Тем не менее очереди на выставку не переводились, а, напротив, интерес к "прекрасному" подстегивался разгоряченным воображением аудитории, особенно молодой.
Хотя автор и непонятен, но искусство его заманчиво. Казалось бы, не нравится — не смотри. Дело, в конце концов, добровольное. В чем же проблема? Может, все же "извращение" — не извращение и "гадость" — не гадость? Просто все запуталось, смешалось: и мухи, и скелеты, и черепа, и грязь разорванных утроб животных, и кровь рождения. Всего и не понять, и не принять, как в жизни. Но разобраться в притягательности данного явления, довольно яркого на нашем культурном горизонте, все-таки стоит, тем более что впечатление оно оставляет довольно сильное.
Не вдаваясь в подробности полного художественного анализа вышеупомянутой выставки, остановимся на ее отдельных фрагментах, наиболее глубоко раскрывающих основную идею авторской концепции. Они будут, прежде всего, касаться живописных работ и сложно композиционных инсталляций, то есть пространственных многосоставных арт-объектов, поражающих невероятным количеством тщательно подобранных ингредиентов. Вот некоторые из них.
Полки с бесчисленными цветными таблетками, на любой цвет и вкус, расставленные во всевозможных комбинациях, как в какой-то сложной игре, — намек на человеческую наивность. Эти игрушки, по сути, бесполезны. Это — пустые фантики, упаковки без содержания, без надежды на исцеление. Они попросту теряются рядом с ужасающе сверкающим стеллажом хирургического инструментария.
Чрезвычайная забота современного человека о собственном теле и здоровье в представлении автора — полнейшая бессмысленность. Итог этой тщеты демонстрирует коллекция скелетов живых существ. Его не столько волнует разоблачение плоти, будь то рыб, рептилий или человека, но тайный смысл всех сотворенных организмов. Он пытается проникнуть внутрь их, разобрать до основания и поймать неуловимую грань, на которой происходит переход живого в мертвое. Ломая привычную оболочку твари, порой жестоко и отталкивающе натуралистично, Херст не боится эпатировать зрителя расчлененными экспонатами. Работа в морге в молодые годы закалила его воображение. Так рождаются композиция с подвешенной коровой, скульптура "Храм" и другие.
В одной из инсталляций пронзительно звучит тема боли. Неуловимый огромный шар в потоках воздуха завис над торчащими лезвиями. Эта "История боли", окрашенная подсознанием в белое, воспринимается уже по другую сторону бытия. Серия полотен-коллажей "Раковые хроники" — многократно увеличенные клетки канцера с наклеенными поверх кусочками битого стекла, лезвий скальпелей — как бы подтверждает вышесказанное. Плоть, поедаемая раковыми клетками, представляется отдельно живущей абстракцией. Она существует уже сама по себе, ее можно вынести за рамки обычного человеческого восприятия и рассматривать как нечто, уже не имеющее отношения к данной жизни. Художник снова и снова подходит к тому пределу, где поглощается материя и наступает совершенно "другое", невыразимое в формах привычного мироощущения.
Мысль о конечности всего живого навязчиво звучит в теме натюрмортов с черными черепами. От них как будто исходит этот зловещий запах тлена, смерти. И когда от него, кажется, уже невозможно отвернуться, неожиданно открывается совершенно иная картина видения мира, представленная в других работах.
Как будто можно с облегчением вздохнуть — нет больше уродства, боли, разложения, смерти. Все это преодолено, и перед нами оказывается Красота. Есть душа, она свободна, прекрасна и легка, как бабочка, неповторимая в своей раскраске. Взгляд завороженно скользит по бесконечным арабескам ее светящихся разноцветных шелковых крыльев, украшающих триптих "Ворота в Царствие Небесное". Да и "Карма" видится такой же: легкой, радужной, устремленной к единственно возможному центру, к первозданному свету. Выбор бабочки как изобразительного элемента оправдан. Летящая Психея уносит нас вдаль от земных забот. Она напоминает о главном, единственно реальном, что практически забыто в этой жизни, — о вечном бытии…
…И хотя художник своим "Реквиемом" убеждает, что смерть — единственная реальность, которая у нас есть, он все же предлагает зрителю поразмыслить о будущем и заглянуть в глубь себя…