Мы встретились с Валерием Сергеевичем в Киеве на съемках фильма "Поезд, который исчез" — третьей части детективного телевизионного сериала "Инспектор и кофе" производства кинокомпаний Fresh Production UA и Star Media. Его режиссер Максим Мехеда предложил актеру снова сыграть "привычную" роль — сотрудника правоохранительных органов. В сериале "Инспектор и кофе" Валерий Золотухин — начальник уголовного розыска по фамилии Старик.

Валерий Сергеевич, вам в очередной раз предложили примерить милицейские погоны? 

— Когда я стал читать сценарий "Инспектор и кофе", сначала как-то приглянулась роль генерала, живая такая. Но режиссер предложил сыграть начальника уголовного розыска Ивана Борисовича Старика. Я согласился, потому что с милицией меня связывает давняя история, еще по фильмам "Хозяин тайги", "Пропажа свидетеля". В общем, я "почетный милиционер Советского Союза". Страны нет, но милиционер остался. Тем более это не современная история, а все-таки 1970-е годы, те самые, когда наше поколение было в расцвете сил, когда мы думали, что у нас все впереди, и не знали, что будет с нами в 2008 году. Мы верили тогда совсем в другое. Я не в осуждение нынешнему времени это говорю, я бы не хотел, чтобы молодежь вернулась к тем временам. Знаете, времена не выбирают, в них живут и умирают. 

Поменялся ли ваш герой-милиционер со времен вашего знаменитого следователя Сережкина из "Хозяина тайги"? 

— По большому счету — нет. Человек в корне своем не меняется. Старик — это постаревший Сережкин. Ведь характер Сережкина воспитан на основных принципах человеческой морали, в частности — честности. Мой герой такой же добрый и честный в пределах устава. Ему сказали не соваться — тогда, в 1973 году, когда закручена интрига сюжета этой части сериала: исчезает поезд метро, уходит и не возвращается. История документальная, жесткая, часть людей были расстреляны. Поезд зашел по ошибке в какой-то военный объект, куда простым смертным не положено заглядывать. Я сюда приехал со съемок, где играл Гитлера. Это история покушения на Сталина, 1944 год. Съемки происходили как бы в бункере Гитлера — у метро "Таганская" в Москве. Я даже не предполагал, что под Театром на Таганке такое существует! Лифт спускается вниз на 17 или 18 этажей, причем каждый этаж — это выходы в какие-то проезды. Я видел схему платформ, о которых люди и не знают. Это огромное бомбоубежище — город под землей, со своими коммуникациями, пищевыми складами, охраной. Практически тот объект, куда, видимо, ворвался наш состав. Персонал там был изолирован от людей, и поэтому солдаты, обнаружив невесть откуда взявшийся поезд, открыли беспорядочную стрельбу. Ведь у них одна задача — охрана объекта, стрелять на поражение, мало ли какая диверсия. Эти съемки накануне приезда в Киев стали сильной питательной средой для образа моего нынешнего героя. 

Сейчас принято хаять милиционеров, и, согласитесь, есть за что. Но на экране ваш герой наверняка представляет полную противоположность сложившемуся стереотипу? 

— Надо все-таки учесть и предлагаемые обстоятельства. Мы играем и живем в том времени, это 1978-й год. До смерти Высоцкого еще два года, до 1990-х годов, до всей этой сумасшедшей нашей жизни еще далеко. Сегодняшняя жизнь — особая статья. Конечно, это не время Сережкиных, потому что нынешняя молодежь воспитывалась и выросла на других ценностях, если они вообще у нее есть, на других книгах, если она их читала, и на других фильмах. У меня сыновья, и я знаю, какое оно, это поколение. Просто был десятилетний провал, когда началась эта суматоха деления на республики. История переписывается, изучать это или не надо?! Кто герой, почему герой, кто хороший, кто плохой, кто виноват и так далее. Но мы этого времени не касаемся, в нем есть свои сложности, герои, воспитательные методы. Кстати, и в нынешних школах милиции тоже смотрят "Хозяина тайги" — воспитывают на примерах того поколения. 

Как вы представляете героя нашего времени, работая в таких "идеологических" секторах культуры, как театр и кино? 

— Мне трудно сформулировать, честно скажу. Я все-таки остался "совком". С молодежью мы разговариваем на разных языках, как было всегда — отцы и дети не понимают друг друга. Идеалы добра и справедливости вечны, конечно, на все времена — не воруй, не убивай, люби. Они записаны в Библии, потом они были записаны в уставе Коммунистической партии, в уставе комсомола. Другое дело — следовали им или нет. Какие бы катаклизмы ни происходили в стране, смена власти, общественной жизни, эти заповеди все же остаются основой для человечества. 

Вы упомянули, что перед этими съемками вам пришлось перевоплощаться в еще более сложный образ. А с какими мыслями вы взялись за роль Гитлера? 

— Видите ли, надо начать издалека. После "Ночного дозора" меня спросили: "Валерий Сергеевич, ну как вы играете отца вампира, вы, человек верующий, у вас сын священник?!". Я начал было оправдываться, потом подумал: погодите, господа-товарищи хорошие. За свою жизнь каких только чертей я не переиграл. На Кремлевской елке и Бабу-Ягу, и Лешего, и прочих злодеев — зарабатывая там несчастные деньги своей профессией. И вы мне говорите про каких-то вампиров? Так и с ролью Гитлера. Моя хорошая знакомая посоветовала сходить к священнику за благословением. Я ей ответил: мне Бог дал дар играть, я должен спрашивать разрешения тогда у него. Ты играй хорошо, а кого — вопрос другой. Это моя работа, я за нее получаю деньги и живу ею. Мой старший сын как-то ответил за меня: "Папа, твоя профессия — топор. Топором можно сделать дом, жилье, очень много добра. Но этим же топором можно убить человека. Вектор твоей профессии направлен на добро, и он складывается не только из твоей частной роли". Наше дело коллективное — в какую воспитательную нишу все это направлено. 

Вам легко далась эта роль? 

— Задача у меня была замечательно интересная тем, что речь, которую он говорит перед своими генералами, написана очень хорошо. Конечно, перевод русский. Он говорит: "Я никогда не был авантюристом, всегда знал, с кем имею дело и что делаю, всегда знал цену этим ничтожествам — Деладье, Рузвельту-паралитику и этому алкоголику с сигарой — Чемберлену. Меня спрашивают, как можно воевать в одиночестве, если они все ненавидят друг друга…". Есть, конечно, у нас штампы: мы играли немцев, представляя их дураками, играли всех вождей Рейха — тоже идиоты. А у этих идиотов, тем временем, в 1940 году было телевидение, которое мы получили значительно позже. Поэтому, что касается Гитлера, моей задачей было — просто достойно предстать в своей профессии. Ионеску, этот великий драматург, в восемьдесят лет на вопрос, счастлив ли он, сказал: "Да, я счастлив, потому что я прожил в ладу со своим ремеслом". Мне показалось, что в эту ночь, когда я играл в бункере, лад с моим ремеслом был найден. Я подготовился, был очень собран, и все, что касается моей профессии, сделал. 

Китайское проклятие звучит так: "Чтоб ты жил во время перемен". Для вас, творческого человека, перемены — это благо или наоборот? 

— Для действительно творческого человека любой катаклизм на пользу. В глобальном смысле. Не в частном, когда мы теряем деньги, вынуждены бегать по заработкам, пристраивать своих детей и внуков за взятки. По большому счету, великие перемены рождали великие книги, великие полотна, великий кинематограф. Я всегда боюсь жаловаться, как человек, пытающийся быть верующим. В Книге Бытия, в Библии, сказано у Экклезиаста: "Не спрашивай, отчего это прошлые времена были лучше, не от мудрости говоришь это". Поэтому я и времена эти принимаю такими, какие они есть, и пытаюсь прожить их с высоким коэффициентом полезного действия. А уж как получается — другое дело. Слава Богу, эти времена меня застали на ногах. И еще сейчас, худо ли бедно, моя многочисленная семья в большинстве своем кормится благодаря мне. 

Несмотря на множество ваших театральных и кинопроектов, Театр на Таганке для вас все равно дом родной? 

— Сейчас очень много проектов закрылось. Таганка, правда, работает. Но представьте себе, Любимову в сентябре исполнился 91 год. Он, конечно, на посту, репетирует, приходит, в здравом уме. И это огромное счастье и огромное везение. Слава Богу, что это есть. У меня с Таганкой своя история, я многим обязан Любимову. В следующем году 23 апреля театру будет 45 лет, а я в нем сорок четыре с половиной. С Высоцким мы пришли в мае-июне 1964-го и уже участвовали во втором спектакле "Герой нашего времени". 

Вы часто говорите, что поэзию Владимира Высоцкого должны знать, и поэтому регулярно выходят ваши книги о нем, вы как носитель идеи в народ проводите творческие встречи. 

— Один из носителей. С одной стороны, Высоцкий не нуждается в такой уж пропаганде, хотя с другой — нуждается. Здесь у меня свои наблюдения. Например, давно существует такой социологический опрос — любимые поэты. Раньше чаще всего отвечали — Пушкин, на втором месте, отставая очень сильно, стоял Лермонтов. Лет десять назад я обнаружил, читая этот опрос, что на втором месте стоит Есенин. Простой анализ говорит, что Есенина раскрутили. В мое время он был под запретом. Как отличнику мне выдавали Есенина у нас в селе в библиотеке в читальном зале. Только отличнику и не вынося! Да, я переписывал в тетрадку "До свиданья, друг мой, до свиданья…" и так далее. Значит, пиар, грамотная раскрутка имени сделали Есенина популярным. Поэтому моя миссия проста. У меня жизнь связана с Высоцким, есть книги. На любом концерте меня просят рассказать, спеть, от этого никуда не денешься. Поэтому ты все равно эту просветительскую миссию несешь: читаешь стихи, поешь песни, рассказываешь. Я вижу, как люди смотрят, спрашивают, слушают, зная, что "он жил, работал и даже дружил с Высоцким". Получается совсем особый взгляд. 

Вы до сих пор завидуете Высоцкому? Конечно, речь о вашей цитате: "Я завидую Высоцкому…". 

— Ну, это же недочитанная цитата. А фраза звучала так: "Я завидую Владимиру Высоцкому! Но не чистой, а самой черной завистью, какая только бывает. Я, может быть, самому Александру Сергеевичу не завидую так, как Высоцкому, потому что имел честь быть современником последнего!". Вторая часть предложения пересиливает и отрицает даже первую. Какая может быть зависть? В 1973 году у меня вышла повесть в "Юности" — "На исток в речушку детства моего". Вышел "Бумбараш". Я и так имел популярность. Высоцкому могли завидовать люди его цеха — ну, к примеру, Вознесенский, Евтушенко, Бродский. Хорошие артисты были, есть и будут. А такое, как Высоцкий, явление — раз в сто лет. Это совсем другая штука. 

Встречались ли еще подобные люди-явления в вашей жизни? 

— Попадались, но… Здесь никто меня не поймет, какие бы имена я вам сейчас ни назвал. Например, Евгений Львович Шифферс, его роман "Смертию смерть поправ", который я прочитал еще до Солженицына, как раз в те, "солженицынские", времена, 1967—1968 годы. И тогда вся литература ушла для меня на второй план, потому что это был гениальный человек. Потом мы познакомились, и я в этом убедился. Он имел большое влияние на Любимова, гениальный режиссер, литератор. Затем начались гонения, и он, как ученый, работал дома. Сильнейшая личность. Как-то он сказал: "Учителями Таганки были Высоцкий, Золотухин и Бортник". Не Любимов. У него было своеобразное мышление, и его суждений очень побаивались все, потому что он говорил очень резко и только то, что считал именно своим. Его выводы были чрезвычайно парадоксальными и непохожими на какое-нибудь сформулированное общественное мнение. 

Вы говорили, что хотели бы издать полное собрание своих дневниковых записей. Сколько их еще не издано и каковы шансы у этой идеи на реализацию? 

— Я издаю, но одновременно и пишу! Только что вышли 11-я и 12-я книги воспоминаний. Уже готова 13-я — это период Эфроса на Таганке. Получается примерно один раз в год издавать книжки. Кстати, началось все в Киеве. Первые четыре книги этой серии были изданы здесь. У вас есть такой Виктор Владимирович Шлапак, который издает журнал "Ренессанс". Еще в начале 1990-х он предложил мне дать для журнала какой-нибудь материал. Я ему прислал отрывки из дневников. И когда они появились в печати, мы решили попробовать издать их отдельной книжкой. Выпустили такую тоненькую замечательную книжку "Эфрос на Таганке". А потом появилась уже толстая книга дневников "От "Живого" до Живаго". Затем пошла серия дневников. Потом я перевел эту деятельность в Нижний Новгород, сейчас эта серия издается во "Внешполиграфе". 

Вас сейчас в основном связывают с Украиной съемки в кино? 

— Не только. Здесь еще есть театр, называется Московский независимый театр. Антреприза, несколько гастрольных спектаклей. Я играю, например, в "Собачьем сердце" роль профессора Преображенского. Недавно театр выступал в Барнауле, на Алтае, в моей деревне, в селе Быстрый Исток. И там мы играли "Собачье сердце" для сельской публики в неприспособленном помещении. Но это была фантастика! Ведь деревня не видит театра по 20—25 лет. 

Вы прожили долгую жизнь, многое видели, много пережили. Чего боится Валерий Золотухин? 

— (после долгой паузы.) …Я боюсь единственно за здоровье моих близких. Начиная от маленького Ваньки, которому вот-вот исполнится четыре, и дальше. Вы знаете, у меня ведь произошла трагедия в жизни — повесился средний сын, Сергей, уже полтора года назад. И это перечеркнуло очень многое. Как сказал старший, Денис, произошло обнуление. Я не хочу бросаться такими словами, как переоценка. Но куда от этого денешься!? Ты встаешь с этой мыслью, ложишься с ней, работаешь с этим гвоздем в голове. Иногда хочется кому-то все рассказать, выплакаться, но это не покидает тебя. Я так привык — из дома уехал, когда мне было 17 лет, и все поставил на поток самостоятельного решения. За все отвечал и отвечаю сам, но тут чего-то недосмотрел. Его решение не было спонтанным. Я жил под дамокловым мечом: у него было несколько попыток. С детства он не хотел жить. Он много всего читал, но не то, с моей здравой точки зрения. Из православной христианской литературы, какие-то оккультные книги, все это знал, был грамотным, увлекался нумерологией. Все высчитал, в абсолютном сознании, трезвым был. Я всегда боялся его оценок, потому что они были какие-то категоричные. Сергей дружил с моим старшим сыном Денисом, священником. У них были очень хорошие отношения, но все равно Сергей посмеивался над всем этим. Грустная тема. Поэтому теперь за здоровье моих близких я очень боюсь.

Беседовала Анастасия Ковыршина