Но так уж повелело быстро летящее время. И стирающиеся верстовые столбы на дороге жизни, столкнувшейся с тотальным ускорением времен планетарной глобализации. Раньше признаться в том, что не знаешь, кто такой Солженицын, было стыдно. Сейчас же важнее знать, какого цвета белье у Пэрис Хилтон, сколько силикона в груди какой-нибудь звезды из Мухосранска, на диване у продюсера или на столе у спонсора "заблестевшей" в Москве или (о-о-о-о, это вообще ужас!!!) в Киеве, и с кем — с мальчиком, девочкой, кактусом — переспал очередной победитель "Евровидения". Гламур пришел в нашу жизнь, и все теперь многим видится как бы сквозь стирающую острые углы вуаль…
Но, в общем-то, не в этом дело. Для Александра Солженицына по-другому и не могло быть. Ибо один из парадоксов этого человека, как по мне, в том, что главные духовно-нравственные ориентиры его всегда вступали в противоречие с железной поступью реальной жизни. Исключение — это, может быть, лагерные годы, когда будущий Нобелевский лауреат, как и его Иван Денисович, подчинял все помыслы и деяния одному — выжить и не стать скотом. А именно такая задача — оскотинить до полного превращения в безропотный винтик коммунистического механизма — стояла перед теми, кто "закрыл" победителя в великой битве народов — во Второй мировой войне.
А уже потом сам Александр Исаевич, будучи поклонником личной свободы и максимальной независимости человека от государственной машины, тем не менее, всегда выступал за жесткую детерминацию его, человека, поведения. Чем и в чем? Очень просто — человека по жизни, учил Солженицын, должны вести долг, стремление служить родине, уважение к людям, которые, в свою очередь, тоже должны отвечать уважительной взаимностью и любовью. И с этим, в принципе, трудно спорить и сейчас.
Другое дело, конечно, что люди не всегда были, мягко говоря, на высоте солженицынских схем и установок. Ни тогда, ни — тем более! — сейчас. И, может быть, именно поэтому стремление к освобождению в конечном счете вылилось у Александра Исаевича в неприязнь к "либерастам" — либералам, которые в абсолютной личной свободе не хотели видеть необходимости исполнения общественного долга народа перед страной. И — что немаловажно — перед государством. После падения коммунизма, который Солженицын ненавидел всем своим естеством, у него как-то слились воедино страна и государство. Он не хотел видеть или уже действительно не видел того, что в современной ему посткоммунистической России страна и государство — это суть разные понятия. Для большинства населения. Первая — это родина, которую, как и мать, не выбирают. Второе — это аппарат насилия в руках нечистоплотных политиканов, занятых набиванием своей мошны за счет обнищания всех остальных…
…И все же его вдова Наталья Солженицына сказала журналистам: "Он хотел умереть летом — умер летом, он хотел умереть дома — умер дома. Вообще, должна сказать, что Александр Исаевич прожил трудную, но счастливую жизнь".
Да, по большому счету, жизнь Солженицына сложилась для него счастливо. Но все же мне почему-то кажется, что не полностью и не во всем. Он, повторюсь, видел гибель главного врага — коммунизма. Но, с другой стороны, он вряд ли четко представлял ту Россию, которая успокоила бы его мятущееся сердце и пытливый, ясный до последних дней ум. Или, если хотите, Россию-то идеальную он представлял, но никак не мог найти и предложить пути, как этого добиться, как такой России достичь.
В чем-то она, новая или обновленная, вмещалась в штамп "Россия, которую мы потеряли", а значит, нужно было только найти и вернуть старое. В чем-то, как опытный знаток истории и теоретик-экспериментатор, он выкраивал новую Россию по удивительным лекалам прошлого, адаптированным к современности (совместить земство со Страной Советов). А еще он не понимал и не хотел понимать, что не все народы бывшей "потерянной России" страшно тоскуют о "потерянном рае". А посему и получались одни народы у него "правильными", а другие — "подбрюшием"…
И Солженицын, по-моему, понимал это несоответствие и потому спешил. Он хотел не только найти рецепт, но в процессе поиска и общаться только с широкими массами. И потому шел на телевидение с его неохватной аудиторией, издавал массовыми тиражами книги и брошюры пропагандистско-агитационного содержания. Он не хотел размениваться на мелочи. Именно поэтому, например, мне, увы, так и не довелось лично пообщаться с Александром Исаевичем. Когда на рубеже тысячелетий мы в телекомпании "Нова мова" готовили программу "Лица мира", то обратились и к Солженицыну. Хотели сделать фильм и о нем, но его люди отказали, передав слова мэтра: дескать, нет у него времени на не рассчитанные на массовость интервью для украинского ТВ. Он предложил нам какие-то свои телелекции, записанные предварительно неизвестно для кого. Приблизительно так же нам тогда ответил и Мстислав Ростропович. И честно скажу: я мэтров понял, хотя было обидно…
…Но, как оказалось, бес действительно крылся и кроется в мелочах. А мелочи, сливаясь в кучу, становились большими и губили все. Они окутывали любые хорошие и большие начинания и идеи, как паутиной, и максимально опускали их вниз, заземляли, так сказать. А все потому, что жил и творил Солженицын в России. В такой стране, где любая самая прекраснодушная идея о максимально человечном обустройстве страны в интересах самих русских (если хотите — россиян) разбивалась о какие-то неблаговидные поступки и деяния. Мессианские на словах, но совершенно прагматичные на деле…
И вот вам, на мой взгляд, самый яркий пример, потрясший меня, как говорится, до основания. В 2004 году вышла книга "Дороженька", в которой были собраны ранние, еще лагерной поры, стихи и проза Солженицына. И есть там стих, написанный в 1948 году, когда бывший капитан Красной Армии Солженицын "горбатился на киче" и познавал сталинизм как разновидность коммунизма на себе. Стихотворению в этом году исполнилось 60 лет, и в нем молодой зэк написал:

Когда я горестно листаю
Российской летопись земли,
Я тех царей благословляю,
При ком войны мы не вели.

При ком границ не раздвигали.
При ком столиц не воздвигали,
Не усмиряли мятежей, —
Рождались, жили, умирали
В глухом кругу, в семье своей.

Мне стали по сердцу те поры.
Мне те минуты дороги,
Те годы жизни, о которых,
Ища великого, историк
Небрежно пишет две строки.

…О такой тихой и умиротворенной, зацикленной на себе России Солженицын тоже, оказывается, мечтал. И такая Россия могла бы быть родным домом для большинства ее граждан.
Но вот беда: еще один парадокс великого Солженицына в том, что он, в последние годы выступая певцом возрождения Великой России, так и не понял еще одного главного несоответствия. Своего и своей страны. Его мечта о тихой и спокойной родине вступала в непримиримое противоречие с требованием возрождения величия: "государственного", "великодержавного", "имперского", — это все идеологические термины и штампы, которые не меняют сути величия. Невозможно в России одновременно и строить дом, и возрождать государственное величие, "не раздвигая границ". Нет у России такого опыта — черпать собственное величие из собственного же внутреннего спокойствия. Нет ощущения победы, если нет поверженного врага. Нет таких дорог, которые нельзя было разбить танками на пути к величию…
…Сейчас Александр Исаевич навсегда получил возможность спорить на эту тему с Вечностью. Или со Всевышним — как кому нравится. Его же землякам осталась мечта великого писателя и философа. Может быть, россияне когда-нибудь и смогут примирить непримиримое. Но и тогда получится, что и об этом писал великий Солженицын…