Д-р Чехов задокументировал Софью Ивановну на острове на Сахалине вовсе без зубов, не говоря уже, как бы сказали в нашем сериале, "за золотые". Впрочем, сколько я ни рыскал по доставшейся по случаю и во всех отношениях упоительной книге "Вся Одесса за 1912 год" с золотом вытисненным гербом Одессы на обложке и надписью под ним: "Т-во "Треугольникъ". Всемiрно извъстныя ГАЛОШИ", не обнаружилось там никакого практикующего на Молдаванке дантиста по имени Абрам Гольдштейн. По крайней мере, в 1912 году. А может, и не был он зубным врачом никаким, а был, например, резником. Какие еще бывают одесские профессии? Вырезателем силуэтов на Ланжероне. Нищим у Еврейской больницы на Мясоедовской улице. Или биндюжником. Нищих и биндюжников во "Всей Одессе" не публиковали.
Заодно я узнал, что в Одессе (а может, и не только там) существовало, оказывается, строжайшее различие между "душевными болезнями", от которых лечил, например, д-р Штейнфинкель С. Г., и болезнями "нервными". Специалистов по последним имелось раза в три больше, чем по первым, и среди них такие — вполне возможно — волшебники молоточка, как д-р Хренпиков А.А. (с ятем в хрене!) и д-р Каравья (Каравиас) С.К. Видать, нервов у одесситов было в три раза больше, чем души. Или же наоборот: они, то есть нервы, были в три раза расстроеннее.
…Да и никому этот город не чужой. Уж такая несчастная у него судьба — почти как у Петербурга. Всякого тянет подвизнуться. Получается в разной степени смачно, как, кажется, ни разу не сказали (и очень хорошо сделали) в нашем сериале, который сам по себе получился как раз довольно-таки "смачно", хотя интересен он не только и даже не столько этим.
Интересно, что сериал "Ликвидация", в сущности, воспроизводит — на своем "идейно-художественном" уровне, конечно, — ситуацию одной старинной пьесы ("Маленький погром в станционном буфете"), где артисты русского драмтеатра в неопределенном будущем играют пьесу об артистах еврейской самодеятельности в неопределенном настоящем, которые играют спектакль о еврейском погроме в станционном буфете в неопределенном прошлом (по ходу которого громимые разыгрывают инсценировку библейской книги пророка Ионы — в еще более неопределенном прошлом).
В "неопределенном будущем" никаких евреев давно уже нет и ничего определенного о них не известно. Замечательные русские артисты пытаются на основе смутных воспоминаний, слухов, анекдотов, путаных и спутанных клише из прочитанного и посмотренного породить невозможное — чужую, невозможную, неощутимую жизнь. И в конце концов — против всех ожиданий — им это удается. И эта жизнь оказывается даже в каком-то смысле реальнее, чем они сами.
Видимо, в этом и есть назначение искусства — в повышении порядка реальности.
Кажется, "неопределенное будущее" в России уже до некоторой степени наступило. Евреи становятся существами легендарными — как и что было, как они там в действительности выглядели, никому уже, по большому счету, не известно. Да и не интересно.
Можно сравнить ситуацию с изображением русских дворян в послевоенной советской кинематографии (и их статусом в средне- и позднесоветской культуре — статусом практически сказочных птиц, каких-то щебечущих по-французски Симургов). Недавно подвернулась мне в немецком телевизоре случайная серия бондарчуковской "Войны и мира" — не оторваться было от этого завораживающего балета неуклюжести, от всех этих аристократов, не знающих, куда девать руки и ноги и куда посмотреть со значением: какой из Машкова биндюжник, такой из Тихонова князь — несмотря на всю их обоих нечеловеческую красоту.
И ведь нельзя же сказать, что в Советском Союзе 60-х, 70-х, 80-х годов не имелось потомков этих кинодворян — да сколько угодно, и уж всяко не меньше, чем в нынешней России потомков этих телеевреев. И специалистов — тогда по "дворянско-помещичьей культуре", а теперь "по евреям" — и тогда, и теперь было предостаточно, да хоть нас с вами возьмите; но дело тут не в происхождении и не в степени ознакомленности с материалом. Иногда между временами опускается прозрачная стена — заслонка между "ними" и "нами", и всякое воспроизведение "в предыдущей стилистике" становится невозможным. И/или кажется таковым.
Но все же, но все же... А возможно, и потому именно: решение привлечь "невиноватых" артистов и принципиально отказаться от накатанного "одесского языка" — языка Бубы Касторского и Михаила Водяного — я полагаю принципиально правильным и п(д)оказывающим удивительное чувство времени — не того, прошлого, а нынешнего, будущего. Чтобы изобразить "за Одессу" в известном опереточно-анекдотическом стиле, не нужно быть профессиональным артистом — на это способен практически любой житель бывшего СССР (после двух рюмок). Профессиональный артист Машков, губами голливудского шерифа мучительно вставляющий "шо" и "тудою" в московско-нормативные по мелодике и звукоизвлечению реплики, представляет собою трогательное и героическое зрелище, к которому скоро привыкаешь и с которым охотно смиряешься, понимая, что легче всего ему было бы сделать "Беню Крика". На еврея он, конечно, похож (а кто не похож? — все похожи! Или евреи на всех похожи) — но, конечно же, не на одесского, а на какого-то… сибирского что ли. Что, впрочем, в стилистике "Ликвидации" совершенно не важно: не Гоцман должен быть похож на еврея, а евреи на Гоцмана.
Эта стилистика претендует не на воспроизведение, а на основополагание. В мелочах почти не противореча одесским автоклише, "Ликвидация", по сути, пытается создать новый образ Одессы — для будущего. Мертвый, выпотрошенный, опустошенный город — город, захлебнувшийся слюнями, в течение многих десятилетий изображая себя самое, — может быть, теперь он будет таким: пусть "синенькие", пусть "еврейская мама Песя" — гениальная и гениально пережимающая за слом пружины (чуть меньше пережима было бы катастрофой!) Светлана Крючкова, но под этим — вздыхающая пыль, слепящее безумие, вечная катакомбная ночь, никогда не кончающаяся война… И тени никогда не бывавших людей.
Но тем не менее, по ходу двух-трех последних серий к предвкушению естественной радости окончательной победы постоянно примешивается печальная мысль, что именно те, кого сейчас на экране в хвост и гриву гвоздят — полицаи и бандиты, нацистские недобитки, — в реальной жизни пока (уверен, это не окончательное слово истории) оказываются посмертными победителями проигранной ими и их хозяевами войны. Им — "Чеканам" и "Академикам" (прокол, конечно: по-немецки Akademiker — никакой не академик, а просто-напросто человек с высшим образованием) выдают посмертные ордена и медали, их именами называют и их памятниками уставляют улицы городов, по которым они гнали евреев на расстрел.
Не знаю, у одного ли у меня было от "Ликвидации" такое чувство. Даже если и у меня одного — я его не стесняюсь и от него не отказываюсь: та война по-прежнему определяет, на чьей я стороне. Точнее, на чьей стороне я никогда не буду.
И еще не знаю, хорошее ли это вообще качество для "многосерийного художественного фильма про воров и сыщиков" — выход за пределы развлекательной условности в историческую реальность — в сейчас.
В настоящее, которого, собственно, никогда не бывает — бывает только внезапное осознание, где мы: в определенном прошлом или в неопределенном будущем.
Может быть, и не очень хорошее это качество для подобного сериала — всему, в конце концов, свое время и место. Хваленое "Место встречи" никаких неконтролируемых смыслов не порождало — спасибо внимательному взгляду Госкино и поставленной руке братьев Стругацких… пардон, Вайнеров, мне что ни братья, то Стругацкие. Но и "время встречи" было другое. "Время встречи" тоже ведь не изменишь…
По крайней мере, теперь мы знаем, какое "время встречи" у нас на дворе.
НЕОПРЕДЕЛЕННОЕ БУДУЩЕЕ ВРЕМЯ, добро пожаловать, громадяны!
И знание это дорогого стоит, откуда бы оно ни бралось. Пусть и из "Ликвидации".