Грохотавшая машина репрессий раздавила его ненароком, походя, и, не обратив внимания, не притормозив даже на долю секунды, покатила далее…

Привет из Октябрьского зала

Надо полагать, что такого удара, тем более с этой стороны, он никак не ожидал. Ну ладно, ушла жена, бросила все, уехала в Париж — не все потеряно. Ну ладно, тягостно нездоровилось — возраст. Но это-то, абсурдное, сбивающее с ног, — откуда и за что? Тихим августовским утром 1936 г. уважаемый руководитель русского отдела Славянской библиотеки в Праге Тукалевский неожиданно проснулся агентом гестапо и одним из отрицательных персонажей жестокого процесса, проходящего в Октябрьском зале в далекой Москве.

Там, на судилище 16 главных троцкистов во главе с Зиновьевым и Каменевым, один из молодых обвиняемых, Валентин Ольберг, под пристрастными взорами судей на весь мир заявил, что он, завербованный злейшим врагом советской власти Троцким, приехал в СССР с заданием произвести покушение на всенародно любимого вождя товарища Сталина. Покушение должно было произойти во время первомайской демонстрации на Красной площади. Были заготовлены уже пять бомб, и только неустанная бдительность органов НКВД разрушила коварные планы заговорщиков. Ольберг, назвавший людей, помогавших ему на пути в Москву, несколько раз упомянул и пражского библиотекаря Тукалевского, по его словам, несомненно связанного с гестапо, а ему лично оформившего въездные документы в Советский Союз.

В Москве, не столько дрожащей от страха, сколько кипящей от старательно раздуваемого негодования, первый большой процесс Сталина над его политическими противниками шел непреложным, многократно и предварительно отрепетированным образом. Обвиняемые, на что-то еще рассчитывая, хорошим слогом и вполне логично признавались в смертных грехах, каялись и просили для себя заслуженного сурового наказания. В демократической Праге еще ничего не понимающий человек, никогда не живший в Союзе, не знающий, но, что называется, сочувствующий советской действительности, бросился спасать едва ли не единственное, что у него осталось, — свое доброе имя. Ему сразу стало тяжело жить. И хотя было противно оправдываться в том, чего он не совершал и просто не мог совершить, делать это было необходимо.

Тукалевским была тут же написана объяснительная записка в МИД Чехословакии, под эгидой которого существовала Славянская библиотека, отнесено заявление в советское посольство, отправлена телеграмма в Верховный суд СССР. Потом последовало публичное объяснение в газетах — чешская печать, подробно и без комментариев освещавшая ход процесса, предоставила ему такую возможность. Тукалевский, просмотрев библиотечные документы, писал в газету "Народни освобозени": "Один из обвиняемых на процессе, В. Ольберг, заявил, что я как агент гестапо снабдил его паспортом Гондураса, с которым Ольберг въехал в Советский Союз. Названный Ольберг появился в Славянской библиотеке в 1933 году, назвался доцентом Педагогического института в Сталинабаде (Таджикистан), указал в своей анкете, которую заполнял перед записью в библиотеку, что является немецким гражданином и хотел бы познакомиться с новейшими историческими публикациями. Читательский билет был выдан ему 29 ноября 1933 года. Некоторое время он ходил в читальный зал, а потом уехал, как сам говорил, в Советский Союз. Весной 1934 года он вновь появился в библиотеке, и 4 мая читательский билет ему был обновлен. Он ходил некоторое время в читальный зал, потом объявил, что будет посещать библиотеку еще долго, поскольку в немецком посольстве ему отказали продлить заграничный паспорт. Потому якобы он ждет вызова из Сталинабадского педагогического института, где мог бы продолжать свою преподавательскую деятельность. 21 января 1935 года был продлен его читательский билет. Весной 1935 года он еще раз появился в библиотеке и сказал, что уезжает в Сталинабад. Больше я о нем ничего не слышал. Сейчас, когда я узнал о его преступной деятельности и участии в террористическом заговоре, о том, как он меня оклеветал, я сразу обратился с протестом против этой клеветы в Советское посольство в Праге и просил, чтобы мой протест переслали в Верховный суд в Москве. Я убежден, что Ольберг, скрывая истинных своих соучастников, назвал мое имя случайно, только для того, чтобы как-то связать обстоятельства дела. Кроме того, я послал телеграмму на имя Верховного суда в Москву, чтобы обвинение, брошенное в мой адрес Ольбергом, было внимательно рассмотрено судом, и мне принесена сатисфакция. Потом, когда я познакомился с ответами Ольберга суду, я нашел в них имена совершенно неизвестных мне личностей. О брате В. Ольберга, П. Ольберге, знаю только то, что он посещал библиотеку как студент. Сегодня, когда я познакомился с текстом приговора Верховного суда, касающегося и Ольберга, и когда я не нашел там упоминания собственного имени, хочу надеяться, что Верховный суд принял мое заявление к сведению.

Прага, 25 августа 1936 года. В. Тукалевский".

В день написания этого письма все 16 участников процесса, в том числе несчастный, бесконечно запутавшийся и оговоривший всех, кого только можно, Ольберг, были расстреляны. Владимира Николаевича такое ужасающее решение вопроса (его европейских современников, по всей видимости, оно ужасало меньше — чего еще можно было ожидать от этой странной русской революции, к тому же авторитарная власть укреплялась повсюду) уже не спасало. Он тонул в неожиданно обрушенной на него грязи.

В сетях НКВД

Даже сейчас, спустя почти 70 лет, процесс оставляет странное впечатление. Вроде нет сомнений в том, что следствие, мягко говоря, велось предвзято, что имевшие место в действительности факты (главный — убийство Кирова) были притянуты к обвинению за уши, а выделенная и подчеркнутая террористическая направленность деятельности "троцкистско-зиновьевского центра" — сфальсифицирована. Однако вопросы остаются. Основной — почему подсудимые так послушно себя вели, почему не предприняли ни единой попытки оправдаться, заявить о "тенденциозности" разбирательства, принуждении их следователями? Ведь худо-бедно процесс был публичным, а среди них были опытные борцы с режимом, "старые революционеры", "герои Октября и гражданской войны". Имеющиеся объяснения — страх, физическое и моральное воздействие, данные им обманные обещания — как-то не очень удовлетворяют. Впрочем, поведение выданных на заклание жертв во все времена было однотипным (животным, на уровне инстинктов). Но как им спалось в узилищах в их последние ночи после того, как днем они старательно оплевывали самих себя, своих друзей, свои идеалы? Вряд ли их трогали опубликованные в "Правде" рифмованные призывы Демьяна Бедного. Но за окнами Октябрьского зала эти "стихи" гремели и формировали общественное мнение:

На Сталина убийц вели!
Не удалось дойти к нему
бандитским рожам.
Мы Сталина уберегли.
Не уберечь его — не можем!
Мы бережем его, как голову свою,
Как сердце собственное наше!
Поймали мы змею, и не одну
змею.
Зиновьев! Каменев! На первую
скамью!
Вам первым честь — припасть
губами к смертной чаше!

Одним из "подготовленных троцкистами убийц" проходил на процессе Валентин Ольберг. На суде он рассказал о своей роли не без изящества: "Я получил письмо, что наш старый друг настаивает на том, чтобы дипломная работа была сдана к маю". Прокурор Вышинский задает вопрос: "Дипломная работа — это что?". Ольберг отвечает: "Это — убийство Сталина". "А старый друг — кто?". "Старый друг — это Троцкий". Свойственные ему актерство и склонность к авантюризму привели его к трагическому концу.

Валентин Ольберг, 1907 г. рождения, был из рижских евреев. В 20-е годы вместе с младшим братом Павлом (Паулем) учился в русской гимназии в Праге. Павел в дальнейшем получил в Чехии высшее образование и специальность инженера. Как и почему они получили возможность ездить в Советский Союз — непонятно (скорее всего, были привлечены к сотрудничеству с советской разведкой и НКВД), но в 30-е годы оба неоднократно там побывали. На суде Ольберг показал, что он с 1931 г. был лично знаком с сыном Троцкого Львом Седовым, что в Союзе по подложным документам он добирался аж до Сталинабада (Душанбе), преподавал там в институте, а позднее — в Горьком (Нижнем Новгороде). Там же, на суде, поведав, как в Горьковском педагогическом институте он вместе с троцкистами Елиным и Федотовым готовил покушение на вождя, Ольберг показал: "О том, что Тукалевский — агент фашистской тайной полиции, я узнал от моего брата. Паспорт получил через Тукалевского и некоего Бенда от приехавшего в то время в Прагу генерального консула Республики Гондурас в Берлине Лукас-Парадеса. Он продал мне паспорт за 13 тысяч чехословацких крон. Эти деньги я получил от Седова".

Перед недоумевающими однодельцами причисленный к их компании Ольберг заложил всех, кого знал, в том числе и брата. "Сказка Ольберга", как тут же назвало его откровение парижское "Возрождение", ему не помогла. Оба брата исчезли бесследно, органы НКВД это делать умели.

Без вины виноватый

Владимир Тукалевский авантюристом как раз не был. Это был не хватающий звезд с неба интеллигентный человек дореволюционной "выделки", то есть с развитым чувством долга, привыкший более полагаться не на стечение случайных обстоятельств, а на старательные, последовательные, упорные действия. Он родился в 1881 г. в Полтаве, где и окончил гимназию. В самом начале ужасного ХХ века учился в Киеве последовательно на физико-математическом факультете университета и сельскохозяйственном факультете политехнического института. Оба учебных заведения не окончил, поскольку занятия там прерывались из-за студенческих волнений. В Киеве работал в журнале "Земледелие", газете "Киевские отклики", через местное "Общество грамотности" организовывал общественные библиотеки.

С 1905 г. Тукалевский жил в Петербурге, здесь у него родилась дочь. Несколько горячих российских лет он проработал в столичных издательствах, а в 1908 г. поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, который через три года окончил. Вплоть до 1918 г. он служил в Управлении по делам мелкого кредита при Государственном банке, способствуя развитию и подъему нараставшего в России кооперативного движения. Параллельно подготовил и выпустил несколько книг по русской истории XVIII века, "Описание толстовского музея" и другие научные работы.

В 1917 г. он был участником Чрезвычайного Всероссийского кооперативного съезда, после Октября стал редактором журнала "Вестник кооперативного кредита". Однако вскоре журнал был закрыт новыми властями, а сам Тукалевский — арестован и ненадолго заключен в тюрьму. Для понимающего человека настала пора спасаться, и в 1918 г. он уехал с семьей из Петрограда в отошедшие финнам Териоки, где имел собственный дом. Больше в Россию Тукалевские не возвращались. В Финляндии глава семьи организовал русскую школу, возглавлял агентство "Политические известия" и был корреспондентом западноевропейских журналов.

В 1923 г. семья переехала в Прагу: Чехословакия не без оснований считалась страной, помогавшей русским эмигрантам, — здесь была большая колония русских ученых. Нашлось дело и Тукалевскому. Вначале он руководил библиотекой эмигрантского объединения российских земских и городских деятелей ("Земгор"), а в ноябре 1924-го, когда МИД Чехословакии была организована библиотека русской литературы, он был назначен ее директором. Немного позднее русская библиотека МИД была переориентирована на хранение книг всех славянских народов и стала называться Славянской библиотекой. Тукалевский вплоть до 1929 г. осуществлял общее руководство, а потом, когда директором был назначен Отто Кжижек, заведовал русским отделом.

Работал в библиотеке он истово и самозабвенно, сам обслуживал посетителей, рисовал планы установки книжных стендов, писал плакаты с изречениями чешского президента Томаша Масарика. Во многом его стараниями в Праге было создано прекрасное собрание до— и послереволюционной русской литературы, и поныне являющееся одним из богатейших в Европе. Он достаточно часто публиковался в пражских журналах, в основном с сочувственными статьями о развитии библиотечного дела и культуры в Советском Союзе. В Праге у Тукалевского разрослась семья. Дочь Тамара, бывшая членом поэтической группы "Скит" и учившаяся на философском факультете Карлова университета, вышла замуж за библиографа Илью Голубя, у них родилась дочь. Семья жила с нансеновскими паспортами, как очень многие эмигранты, небогато, но прилично. В середине 30-х глава семьи стал прихварывать — по этой либо по другой причине его оставила супруга, отъехав в Париж.

После московского процесса карьера и жизнь Владимира Николаевича в одночасье рухнули. Его объяснения не были приняты во внимание, со службы он был уволен. В октябре 1936 г. ему было запрещено появляться в Славянской библиотеке при сохранении жалованья до конца года. Он подал прошение в МИД, в котором обращал внимание на катастрофическую ситуацию, в которой оказался из-за злостной клеветы на него. Попытки найти работу оказались безрезультатными, и он просил продлить срок его ухода из библиотеки, чтобы он мог привести в порядок дела, объясниться перед ученым миром и облегчить положение семьи, остающейся без средств к существованию.

В объяснительной записке директора библиотеки в МИД говорится, что с юридической точки зрения в увольнении все законно. Библиотека не стала продлевать договор с Тукалевским, поскольку как из внутренних, так и из международных соображений оставаться ему на заметном общественном месте нельзя. Притом, что московский процесс не дал ответа на все возникшие вопросы, против Тукалевского, чьи заслуги и человеческие качества несомненны, произнесено обвинение международного уровня, которое, находясь в Чехословакии, подтвердить или опровергнуть невозможно. Директор библиотеки написал, что он может лишь посочувствовать коллеге как жертве таинственных сил и пожелать ему всего наилучшего.

Можно представить, как мучился душой Тукалевский, но вскоре пришел конец всему, в том числе и переживаниям. В декабре он почувствовал сильные боли в кишечнике, в ходе операции у него была обнаружена злокачественная опухоль. Вмешательство хирургов уже ничем ему не помогло, на следующий день он умер. Может, это был и лучший исход в его ситуации, хотя чешские газеты написали, что "его быстрая смерть рождает определенные подозрения".

Семейная трагедия продолжалась и после. Потом в Москве пошли другие процессы над "врагами народа" — второй, военный, третий — не менее оглушительные, с неменьшим количеством прямых и косвенных жертв. Ушедшего из жизни Тукалевского они уже не касались, но вскоре после смерти отца его дочь развелась с просоветски настроенным мужем, вышла замуж за другого, с которым перед войной выехала во Францию. Илья Голубь в годы войны был арестован гестаповцами и сгинул в Освенциме.

Казус Тукалевского

Эмигрантская печать прохладно встретила сообщение о кончине пражского библиотекаря, для нее он был "всецело советским человеком", писавшим об успехах СССР и даже в год своей кончины напечатавшим в "Известиях" статью, в которой восхвалял культурную политику партии Ленина—Сталина. Тукалевский действительно в тридцатые годы отшатнулся от антисоветски настроенных кругов эмиграции. Этому, возможно, способствовали его встречи с учеными из СССР на съезде славянских филологов в Праге в 1929 г., последующий прием в Cлавянской библиотеке Владимира Бонч-Бруевича, бывшего редактором полного собрания сочинений Льва Толстого. Но считать его агентом Москвы, что глухо ощущалось в эмигрантской среде, вряд ли справедливо.

Конечно, всякое могло быть в грозовые межвоенные десятилетия. Как мы знаем, советская разведка упорно и успешно вербовала информаторов и помощников даже из числа высокопоставленных белых офицеров, последовательно разлагала антисоветское ядро русской эмиграции. Мог представлять для нее интерес и русский служащий чехословацкого МИД, хотя вряд ли он знал чересчур много в удаленной от министерства библиотеке. Но даже если Тукалевский и оказывал какие-то услуги советским товарищам — как мгновенно они его подставили и как легко сломали жизнь! Скорее всего, его, что называется, "пасли", отделываясь посулами и печатанием статей, а затем, когда понадобилось придать правдоподобие "троцкистско-зиновьевскому заговору", в полной мере использовали реальность и заметность его фигуры. Возможно, потом, когда дело было сделано, ему даже "помогли" уйти из жизни. Примеров подобных действий НКВД предостаточно...

Поводом и основным источником для написания статьи послужила выставка о жизни Тукалевского с многозначительным названием "Опасные знакомства", проведенная недавно в память о первом директоре Славянской библиотеки в Праге. На плакате выставки, автором которого является ее организатор Анастасия Копршивова, представлен красноармеец в буденовке, замахивающийся саблей на "врага", тянущего грязную руку к бывшему зданию советского посольства в Праге, на вилле "Тереза". Плакат удачно отображает время подозрительности и борьбы с врагами, однако в нашем случае "карающий меч революции" поразил явно не того (как, впрочем, бывало бессчетное количество раз во всех революциях). Я далек от мысли судить людей того времени, даже всесильных и виновных в проведении жесточайших методов управления (они же и вели Россию к своеобразному последующему величию). Я описал эту историю потому, что не хочу, чтобы когда-нибудь еще повторилось немилосердное время, беспощадное к своим и чужим, ломавшее хребты, как сухие ветки, и перемалывающее в прах человеческие жизни и судьбы. Как говаривал Генрих Белль, человек — не пыль на ветру…